Чепмен Энни NEW

Происхождение и ранние годы Чепмен Энни

Энни Чепмен (Annie Chapman), урождённая Элиза Энн Смит (Eliza Ann Smith), родилась в Паддингтоне (Paddington) — по данным английской «Википедии» — 25 сентября 1840 года; по данным сайта Casebook: Jack the Ripper — в сентябре 1841 года, без точного числа; по данным энциклопедии «Jack the Ripper. An Encyclopedia» John J. Eddleston — в 1841 году, без точного числа и месяца.

Элиза Энн Смит была старшей из пятерых детей Джорджа Смита (George Smith) и Рут Чепмен (Ruth Chapman).
Джордж служил в армии: в декабре 1834 года поступил рядовым на службу во 2-й полк лейб-гвардии (2^nd Regiment of Life Guards).
На момент рождения дочери родители не состояли в браке; они обвенчались 22 февраля 1842 года в Паддингтоне, через полгода после её рождения.
После рождения второго ребёнка в 1844 году семья перебралась в Найтсбридж (Knightsbridge), где Джордж Смит стал камердинером (valet)*.
В 1856 году семья переехала в Беркшир (Berkshire), в Виндзор (Windsor).
У Энни было три младшие сестры — Эмили Летиция (Emily Latitia, р. 1844), Джорджина (Georgina, р. 1856) и Мириам Рут (Miriam Ruth, р. 1858) — и младший брат Фаунтин Смит (Fountain Smith, р. 1861). По свидетельствам, сёстры недолюбливали Энни.
По словам брата Фаунтина, данным на дознании, Энни «начала выпивать ещё совсем молодой» и быстро пристрастилась к спиртному. Хотя он и две сестры уговаривали её подписать обет трезвости (pledge)*, она, по его словам, «поддавалась соблазну и срывалась», несмотря на их неоднократные попытки её отговорить.
По переписи 1861 года вся семья Смит, кроме Энни, значится проживающей в приходе Клюэр (Clewer); сама Энни, предположительно, оставалась в Лондоне из-за службы горничной (domestic servant).
К этому времени её отец занимал должность камердинера капитана Томаса Нейлора Лиланда (Captain Thomas Naylor Leland) из Денбиширской йоменской кавалерии (Denbighshire Yeomanry Cavalry). 13 июня 1863 года, сопровождая хозяина на скачки в Рексем (Wrexham), Джордж Смит покончил с собой — перерезал себе горло бритвой в гостинице «Слон и замок» (Elephant and Castle).
Современники описывали Энни как женщину умную и общительную, с пристрастием к спиртному, в особенности к рому. Одна из знакомых на дознании охарактеризовала её так: «очень учтива и трудолюбива, когда трезва», — но тут же добавила: «я часто видела её навеселе».
Ростом Энни была невысока — 5 футов (около 152 см), со светлым (бледным) лицом, голубыми глазами и тёмно-русыми волнистыми волосами, за что получила у знакомых прозвище «Тёмная Энни» (Dark Annie).

Замужество и дети Элизы Энн Смит

1 мая 1869 года 28-летняя Энни вышла замуж за Джона Джеймса Чепмена (John James Chapman), состоявшего в дальнем родстве с её матерью; венчание прошло в церкви Всех Святых (All Saints Church) в Найтсбридже. Свидетелями были сестра Энни Эмили Летиция и сослуживец Джона по имени Джордж Уайт (George White).
В брачном свидетельстве местом жительства супругов указан адрес: Монпелье-плейс, 29, Бромптон (29 Montpelier Place, Brompton); там же до своей смерти в 1893 году жила мать Энни.
Джон Чепмен служил кучером (coachman) в состоятельных домах.

В 1870 году супруги переехали в Брук-Мьюз, 1, Бэйсуотер (1 Brook Mews, Bayswater); в начале 1870-х Джон служил у знатной особы на Бонд-стрит (Bond Street); в 1873 году семья перебралась на Саут-Брутон-Мьюз, 17, у Беркли-сквер (17 South Bruton Mews, Berkeley Square).
У Энни и Джона родилось трое детей: дочь Эмили Рут Чепмен (Emily Ruth Chapman, р. 25 июня 1870), дочь Энни Джорджина Чепмен (Annie Georgina Chapman, р. 5 июня 1873) и сын Джон Альфред Чепмен (John Alfred Chapman, р. 21 ноября 1880).
Джон Альфред родился с врождённой инвалидностью; супруги обращались за медицинской помощью в лондонскую больницу, а затем поместили сына в специализированное учреждение для детей-инвалидов близ Виндзора.
В 1881 году семья переехала в Виндзор, где Джон устроился кучером к управляющему фермой Джосайе Уиксу (Josiah Weeks); семья жила на чердаке фермерского коттеджа Сент-Леонард-Хилл (St. Leonard Hill Farm Cottage).
На следующий год, 21 ноября 1882 года, от менингита умерла двенадцатилетняя Эмили Рут.

Смерть дочери подтолкнула обоих супругов к тяжёлому пьянству. В последующие годы Энни неоднократно задерживали за появление в общественном месте в состоянии опьянения (public intoxication) — в Клюэре и Виндзоре, — хотя документальных свидетельств привлечения её к суду за эти задержания не сохранилось.

Разлука с мужем и переезд Энни Чепмен в Ист-Энд

Энни и Джон расстались по обоюдному согласию — по данным английской «Википедии», в 1884 году; по данным полицейского отчёта, причиной было названо её «пьянство и безнравственное поведение» (drunken and immoral ways).

Опека над оставшейся дочерью осталась за Джоном; Энни переехала в Лондон. Джон был обязан выплачивать ей еженедельное пособие в 10 шиллингов* почтовым переводом (Post Office order).
В 1886 году, из-за ухудшения здоровья, Джон оставил службу и переехал в Нью-Виндзор (New Windsor). Он умер от цирроза печени и водянки (dropsy) 25 декабря 1886 года, в возрасте 45 лет; с его смертью выплаты прекратились.
О смерти мужа Энни узнала от деверя, жившего на Оксфорд-стрит в Уайтчепеле; известие тяжело подкосило её — подруга Амелия Палмер (Amelia Palmer) вспоминала, что даже спустя два года Энни выглядела подавленной при разговоре о детях и что «после смерти мужа она словно совсем опустила руки».
После разлуки с мужем Энни поселилась в Уайтчепеле (Whitechapel), первое время живя на присылаемое пособие и подрабатывая вязанием крючком и продажей цветов; к проституции, по свидетельству Амелии Палмер, она не прибегала до смерти мужа в конце 1886 года.

С этого момента она периодически меняла общие ночлежки (common lodging-houses) Уайтчепела и Спиталфилдса (Spitalfields).

Жизнь Энни Чепмен в Уайтчепеле (1886–1888): «Сивви», ночлежка Кроссингема, «Пенсионер»

Уже в 1886 году Энни жила с мужчиной, изготавливавшим проволочные решёта (сита) на продажу, — отсюда прозвище «миссис Сивви» (Mrs Sivvey / Sievey), под которым её знали некоторые окрестные жители.

Пара первое время жила в общей ночлежке на Дорсет-стрит, 30, Спиталфилдс (30 Dorset Street, Spitalfields).
В конце 1886 года выплаты от Джона Чепмена внезапно прекратились; узнав о причине (смерти мужа), Энни вскоре осталась и без сожителя — сивочник покинул её (вероятно, из-за потери источника дохода) и переехал в Ноттинг-Хилл (Notting Hill) в начале 1887 года. По словам подруги, после этого расставания Энни впала в подавленное состояние, будто утратив волю к жизни.
С мая или июня 1888 года Энни постоянно проживала в ночлежке Кроссингема (Crossingham’s Lodging House) на Дорсет-стрит, 35, вмещавшей до 300 постояльцев; платила по 8 пенсов* за ночь за двуспальную койку, обычно занимая койку № 29. Управляющим (deputy) ночлежки был Тимоти Донован (Timothy Donovan).
Дорсет-стрит (Dorset Street) в те годы имела репутацию худшей улицы Лондона — из-за концентрации ночлежек местные жители в шутку называли её «Доссит-стрит» (Dossit Street, от жаргонного «doss» — ночлежка). Социальный реформатор Чарльз Бут (Charles Booth) называл её худшей улицей, какую он когда-либо видел.
Заработок Энни складывался из вязания крючком, изготовления и продажи вязаных салфеток-накидок (антимакассаров, antimacassars) и искусственных цветов; эти скромные доходы, как и у многих женщин её положения, время от времени дополнялись случайной проституцией.
У Энни было двое постоянных знакомых мужчин: некто по прозвищу Гарри-разносчик (Harry the Hawker) и Эдвард Стэнли (Edward Stanley), рабочий-каменщик (bricklayer’s labourer), которого в ночлежке знали под прозвищем «Пенсионер» (the Pensioner). Он выдавал себя за отставного военного, получающего пенсию, хотя впоследствии выяснилось, что это не соответствовало действительности.
Стэнли жил на Осборн-плейс, 1, Уайтчепел (1 Osborn Place, Whitechapel). Он обычно проводил с Энни выходные — с субботы по понедельник — в ночлежке Кроссингема, иногда оплачивая её койку, и, по словам Донована, распорядился не пускать Энни, если она попытается прийти с другим мужчиной (сам Стэнли на дознании это отрицал).
На дознании Стэнли заявил, что познакомился с Энни около двух лет назад, но отношения носили эпизодический характер и стали более регулярными лишь летом 1888 года; в ночь убийства у него было подтверждённое алиби — с 6 августа по 1 сентября он находился на действительной службе в Гэмпширской милиции* в Госпорте (Hampshire Militia, Gosport).

Последние дни Энни Чепмен: ссора с Элизой Купер и ухудшение здоровья (август — начало сентября 1888)

За несколько дней до гибели, в последних числах августа 1888 года (по разным свидетельским показаниям — от 30 августа до 1–2 сентября; точная дата в источниках расходится), между Энни и другой постоялицей ночлежки, Элизой Купер (Eliza Cooper), произошла ссора. Версии её причины разнятся: по одной, дело было в разносчике Гарри и в том, что Энни якобы уличила Купер в подмене монеты (флорина* на пенни); по другой — самой Купер на дознании — конфликт начался из-за куска мыла, который Энни одолжила у Купер для Стэнли и не вернула, а на просьбы вернуть его насмешливо бросила Купер полпенса со словами:
«Иди и купи себе мыла на полпенса».
Стычка переросла в драку в пабе «Британия» (Britannia Public House) на углу Дорсет-стрит: по словам Купер, Энни сначала ударила её по лицу, сказав: «Скажи спасибо, что я не сделала больше», после чего Купер ответила ударом в глаз и в грудь. Полученные Энни синяки — на правом виске и на груди — были всё ещё заметны во время последующего вскрытия.
Донован вспоминал, что уже 30 августа заметил у Энни синяк под глазом; 2 сентября синяк заметил и Стэнли, а 3 сентября Энни показала свои синяки Амелии Палмер, распахнув платье со словами:
«Да, посмотри на грудь».
В тот же день она жаловалась на недомогание и упоминала о намерении навестить сестру за парой ботинок, чтобы отправиться на сбор хмеля (hop-picking).

4 сентября Палмер вновь встретила Энни — та выглядела бледной, жаловалась, что весь день ничего не ела и не пила, и говорила, что, возможно, ляжет на день-два в «случайную палату» работного дома (casual ward). Палмер дала ей 2 пенса на чай, предупредив не тратить их на ром.
7 сентября, около 17:00, Палмер в последний раз встретила Энни на Дорсет-стрит: та выглядела ещё хуже и говорила, что «слишком больна, чтобы что-либо делать».
Вернувшись через несколько минут, Палмер застала Энни на том же месте — та сказала:
«Бесполезно поддаваться, я должна взять себя в руки, выйти и раздобыть денег, иначе мне негде будет ночевать».
Это были последние слова Энни, услышанные Палмер.

Последняя ночь и утро Энни Чепмен (7–8 сентября 1888): хронология по часам

Около 19:00 7 сентября Энни пришла в ночлежку Кроссингема и попросила Донована разрешить ей посидеть на кухне; на вопрос, где она пропадала всю неделю, ответила:
«В лечебнице» (in the infirmary).
Разрешение было дано, и она оставалась там до глубокой ночи.

Незадолго до полуночи Донован послал ночного сторожа Джона Эванса (John Evans) собрать с неё плату за койку; тот застал её за едой картофеля, слегка навеселе. На требование денег она устало ответила:
«У меня их нет. Я слаба и больна, была в лечебнице».
Около 00:10 Фредерик Стивенс (Frederick Stevens), тоже постоялец, выпил с ней пинту пива на кухне.
Около 00:12 другой постоялец, печатник Уильям Стивенс (William Stevens), увидел Энни на кухне: она рассказала, что была у сестры в Воксхолле (Vauxhall) и получила от родных 5 пенсов. На его глазах у неё в кармане рассыпалась коробочка с пилюлями; она завернула их в обрывок конверта, взятый с каминной полки, и вскоре ушла — Стивенс решил, что она отправилась спать.
Около 01:30–01:35 Энни в очередной раз вернулась в ночлежку, на этот раз с печёной картофелиной. Донован потребовал плату за постой, она ответила:
«У меня не хватает денег на койку, но не сдавай её — я скоро буду».
Донован упрекнул её:
«На пиво деньги находятся, а на койку — нет».
Энни не смутилась, постояла в дверях две-три минуты, повторяя:
«Ничего, Тим, я скоро вернусь», а Эвансу, провожавшему её на улицу, сказала:
«Я недолго, Брамми [его прозвище]. Проследи, чтобы Тим оставил мне койку».
Около 01:50 она вышла и, по словам Эванса, направилась через Литтл-Патерностер-роу (Little Paternoster Row) в сторону Брашфилд-стрит (Brushfield Street), а затем повернула к рынку Спиталфилдс (Spitalfields Market). Эванс позже показал, что Энни была навеселе, но не сильно пьяна.
Больше никто из знакомых её живой не видел.
Около 04:45 Джон Ричардсон (John Richardson), сын Амелии Ричардсон — одной из жительниц дома 29 по Хэнбери-стрит (29 Hanbury Street), которая держала там же мастерскую по изготовлению упаковочных ящиков, — заглянул во двор дома по пути на работу (он служил носильщиком на рынке Спиталфилдс), чтобы, по обыкновению, проверить сохранность замка на двери подвального помещения (несколько месяцев назад замок был взломан). Он присел на ступеньку, чтобы срезать столовым ножом кусок кожи, натиравший ему ногу в ботинке, после чего, не заметив ничего необычного, отправился на работу — эпизод занял, по его собственной оценке, не более двух минут.

Около 05:15–05:20 Альберт Кэдош (Albert Cadosch), молодой плотник, живший по соседству, в доме 27 по Хэнбери-стрит, вышел на свой задний двор; возвращаясь в дом, он услышал женский голос, произнёсший «Нет!» — как ему показалось, со стороны двора дома № 29. Спустя три-четыре минуты, снова выйдя во двор, он услышал звук падения чего-то на разделявший дворы забор.
Около 05:30, как раз когда часы на пивоварне «Чёрный орёл» (Black Eagle Brewery) на Брик-лейн (Brick Lane) пробили половину, миссис Элизабет Лонг (Elizabeth Long, в некоторых источниках упоминается также как Elizabeth Darrell), шедшая на рынок Спиталфилдс, увидела у дома № 29 мужчину и женщину, стоявших близко к ставням и о чём-то разговаривавших.

Женщина стояла лицом к Лонг — впоследствии, при опознании тела в морге, свидетельница была уверена, что это была Энни Чепмен.
Мужчину она видела только со спины: смуглый, «потрёпанно-благородного» (shabby-genteel) вида, на вид старше сорока, чуть выше ростом погибшей, в коричневой низкой фетровой шляпе (шляпе-«шерлокхолмовке», deerstalker hat) и тёмном пальто.
Лонг расслышала, как мужчина спросил: «Хочешь?» (Will you?), на что женщина ответила: «Да» (Yes).
Позже она пояснила коронеру, что не придала этому значения, так как подобные пары в этот час были для неё привычным зрелищем [«Оh no, I see lots of them standing there in the morning»].

Обнаружение тела Энни Чепмен

Незадолго до 6 часов утра Джон Дэвис (John Davis), пожилой возчик (carman), проживавший с семьёй на третьем этаже дома 29 по Хэнбери-стрит, спустился вниз и, выйдя через заднюю дверь во двор, обнаружил изувеченное тело женщины, лежавшее между ступенями крыльца и деревянным забором. В ужасе он выбежал на улицу и позвал на помощь троих оказавшихся поблизости мужчин — Джеймса Кента (James Kent), Джеймса Грина (James Green) и Генри Джона Холланда (Henry John Holland), работавших неподалёку в мастерской упаковочных ящиков.

Увидев тело, все трое бросились в разные стороны на поиски полиции: Холланд добежал до констебля на посту у рынка Спиталфилдс, но получил отказ — покидать пост запрещалось инструкцией (позже он подал жалобу, но полиция признала действия констебля правильными); Кент, потрясённый увиденным, отправился за бренди, чтобы прийти в себя; сам Дэвис поспешил в полицейский участок на Коммершиал-стрит (Commercial Street Police Station).
Тело лежало на спине, голова была повёрнута к дому, юбки задраны выше пояса, обнажая красно-белые полосатые чулки; вокруг горла был повязан носовой платок (тот же, что она носила при жизни, — не завязанный убийцей после убийства, как впоследствии ошибочно утверждалось в некоторых источниках).
Лицо и руки были в крови; поднятые, слегка согнутые руки создавали у свидетеля Джеймса Кента впечатление, что женщина боролась и «сражалась за своё горло».

Место преступления: дом 29 по Хэнбери-Стрит

Дом № 29 по Хэнбери-стрит (Hanbury Street), Спиталфилдс, был типичным трёхэтажным домом эпохи ткачей-шёлковиков, впоследствии превращённым в многоквартирное жильё для бедноты; в нём теснилось семнадцать жильцов (по данным дознания, шестнадцать из них находились дома в ночь убийства).

Парадная и задняя двери никогда не запирались — узкий проход (passage) вёл прямо с улицы на задний двор, и этим нередко пользовались посторонние, в том числе, как констатировал коронер на дознании, местные проститутки с клиентами.

Хозяйкой половины дома была вдова Амелия Ричардсон (Amelia Richardson), державшая в подвале мастерскую по изготовлению упаковочных ящиков (packing-case business); ей помогали сын Джон (37 лет) и работник Фрэнсис Тайлер (Francis Tyler).
На первом этаже размещалась лавка «мяса для кошек» (cat’s-meat shop) миссис Гардиман (Harriett Hardyman) с шестнадцатилетним сыном; на разных этажах жили также семья возчика Дэвиса, пожилая Сара Кокс (Sarah Cox, которую хозяйка держала «из милости»), мистер Уокер (Walker), изготовитель теннисной обуви, с взрослым, слабоумным, но безобидным сыном; чета Томпсон (Thompson) с приёмной дочерью и две незамужние сестры, работавшие на сигарной фабрике.
Задний двор был небольшим — около 14 на 12 футов (примерно 4,3 × 3,7 м), частично вымощенным, частично земляным, отделённым от соседнего двора дома № 27 деревянным забором высотой около 5 футов 6 дюймов (около 1,7 м).
У левой стороны, между тремя незащищёнными каменными ступенями и забором, находился неглубокий проём (recess), где и было найдено тело — примерно в 2 футах от стены дома и в 6–9 дюймах от нижней ступени.
Дверь подвала была закрыта на висячий замок; рядом с водопроводным краном стоял таз с чистой водой.
На месте преступления, помимо самого тела, были найдены: кусок грубого муслина, маленькая гребёнка и расчёска в бумажном футляре, а также обрывок конверта с двумя пилюлями внутри — с печатью Сассекского полка (seal of the Sussex Regiment), почтовым штемпелем «Лондон, 28 августа 1888» [по другому источнику — «23 августа»] и частично сохранившимися буквами «M», «S» и цифрой «2» (позднее свидетель Уильям Стивенс подтвердил, что видел, как Энни подобрала именно этот обрывок конверта на кухне ночлежки; версия о принадлежности конверта Эдварду Стэнли в ходе следствия не подтвердилась).
Рядом с краном был обнаружен мокрый кожаный фартук (leather apron), впоследствии опознанный как принадлежащий семье Ричардсон и вымытый матерью Джона Ричардсона 6 сентября, пустой ящик из-под гвоздей и кусок стальной пружины от гетр Ричардсона.
По сообщениям некоторых газет, во дворе также были найдены два фартинга*, однако в сохранившихся полицейских протоколах это не зафиксировано, и достоверность сведения сомнительна.
Три латунных кольца (по другому источнику — два: плоское и овальное), которые, как было известно, Энни носила на среднем пальце, после убийства пропали — по одной версии, были заложены ею самой в ломбард, по другой — сняты и унесены убийцей; поиски по ломбардам Уайтчепела и Спиталфилдс результата не дали.

Расследование на месте: инспектор Чандлер и доктор Филлипс

Около 6:10 утра инспектор Джозеф Люнисс Чандлер (Inspector Joseph Luniss Chandler), находившийся неподалёку на Коммершиал-стрит, получил известие об убийстве от бежавших ему навстречу людей и прибыл на место; он распорядился очистить проход от собравшихся зевак, отправил констебля за подкреплением на участок и вызвал полицейского хирурга дивизии — доктора Джорджа Багстера Филлипса (Dr George Bagster Phillips, divisional- surgeon of police), а также прикрыл тело мешковиной, одолженной у соседей.
Доктор Филлипс прибыл около 6:30; к этому времени у дома собралась толпа в несколько сотен человек.

Проведя первичный осмотр, он констатировал смерть и распорядился перенести тело в морг Уайтчепелской работной лечебницы (Whitechapel Workhouse Infirmary) на Игл-стрит (Eagle Street), у Олд-Монтегю-стрит.
Около 7 часов утра тело доставили в морг, где его принял смотритель Роберт Манн (Robert Mann) — тот же человек, который несколькими днями ранее без разрешения раздел и обмыл тело первой жертвы, Мэри Энн Николс (Mary Ann Nichols).
Инспектор Чандлер строго распорядился не прикасаться к телу до вскрытия и поручил присмотр констеблю Барнсу (PC Barnes); тем не менее спустя два часа после его ухода две медсестры — по указанию клерка попечителей работного дома, без ведома полиции, — вновь раздели и частично обмыли тело, что вызвало возмущение и Чандлера, и доктора Филлипса, поскольку эта процедура могла уничтожить важные улики.
На дознании коронер прямо раскритиковал ненадлежащее состояние морга Уайтчепела — по сути, обыкновенного сарая при работном доме, единственного на весь район от лондонского Сити до Боу (Bow), не приспособленного ни для хранения тел, ни для вскрытий.

Медицинское заключение доктора Филлипса

По описанию доктора Филлипса, данному на дознании, тело лежало на спине в проёме между ступенями и забором: левая рука — поперёк левой груди, правая — вдоль тела, ноги согнуты в коленях и раздвинуты, стопы на земле.
Лицо было опухшим, повёрнутым вправо; язык — сильно распухший, высунутый между зубами, но не выходящий за губы.
Горло было рассечено глубоко, разрез неровный (jagged), проходил по всей окружности шеи.
На заборе рядом с местом, где лежала голова, были обнаружены следы и брызги крови на высоте около 14 дюймов (35 см) от земли.
Орудием убийства, по заключению врача, послужил очень острый нож с узким тонким лезвием длиной не менее 6–8 дюймов (около 15–20 см) — предположительно тот же самый и для раны на горле, и для повреждений живота. Филлипс исключил версию о штыке или тесаке; допускал, что это мог быть инструмент, применяемый врачами при вскрытии, либо хорошо заточенный нож работника скотобойни; нож же, применяемый в кожевенном деле, счёл недостаточно длинным.
По его словам, характер повреждений указывал на определённые анатомические познания убийцы, хотя из-за спешки полного, аккуратного «вскрытия» произведено не было.
Тело, по его оценке, находилось мёртвым уже не менее двух часов, «вероятно, больше» — хотя врач сам оговорился, что прохладное утро и большая кровопотеря могли ускорить остывание тела.
Признаков борьбы обнаружено не было; врач был убеждён, что женщина вошла во двор ещё живой, — тщательный осмотр прохода не выявил там следов крови, которые непременно остались бы, если бы тело туда внесли уже мёртвым.

На повторном, более полном осмотре во второй половине дня (тело к тому времени уже успели раздеть и частично обмыть без его ведома, о чём он заявил официальный протест по поводу неприспособленности уайтчепелского морга для проведения вскрытий) Филлипс зафиксировал: свежий кровоподтёк на правом виске, две давние — по срокам, «вероятно, несколько дней» — гематомы на груди размером с большой палец, ссадину и следы кольца (или колец) на безымянном пальце левой руки.
Горло было перерезано слева направо; на левой стороне позвоночника обнаружены два параллельных чистых надреза на расстоянии примерно в полдюйма друг от друга — как если бы убийца пытался отделить шейные позвонки. По его мнению, прочие повреждения были нанесены уже после смерти и обильной кровопотери из раны на шее.
Живот был полностью вскрыт: кишечник, отделённый от брыжейки, извлечён и уложен на плечо трупа; из таза были полностью удалены матка (uterus) с придатками, верхняя часть влагалища и задние две трети мочевого пузыря — причём разрезы были выполнены настолько аккуратно, что, по мнению Филлипса, свидетельствовали о работе человека, обладающего анатомическими или патологоанатомическими познаниями, способного извлечь тазовые органы одним движением ножа.
Сам он, по собственному признанию, не смог бы проделать всё это менее чем за четверть часа даже без сопротивления жертвы, а неспешно, «как подобает обязанностям хирурга», потратил бы на это добрую половину часа.
Врач отметил также, что у погибшей были застарелые, далеко зашедшие заболевания лёгких (туберкулёз) и мозговых оболочек, не связанные, впрочем, с причиной смерти; следов употребления алкоголя незадолго до гибели не обнаружено; напротив, отмечены признаки истощения и недоедания.
Причиной смерти врач назвал острую кровопотерю вследствие рассечения горла, наступившую в результате остановки сердечной деятельности (синкопе); он также полагал, что убийца, вероятно, сначала перекрыл жертве дыхание — на что указывали распухшее лицо и высунутый язык, — что не позволило ей закричать, прежде чем нанести смертельный порез, начатый, судя по всему, с захвата за подбородок.

Расследование: «Кожаный Фартук» и другие подозреваемые

Найденный во дворе кожаный фартук, в действительности принадлежавший семье Ричардсон, подпитал слухи, распространявшиеся в прессе ещё с начала сентября (первая публикация — в газете The Star от 4 сентября, после убийства Мэри Энн Николс), о таинственном подозреваемом по прозвищу «Кожаный Фартук» (Leather Apron), которого молва отождествляла с евреем из местных жителей.
Пресса, лишённая доступа к подробностям официального расследования и стремившаяся использовать растущую общественную тревогу, публиковала домыслы, нередко построенные на грубых антисемитских стереотипах; газета Manchester Guardian писала, что внимание полиции «особо направлено… на печально известного персонажа, известного как «Кожаный Фартук»», тогда как другие издания называли подобные сообщения «мифическим порождением фантазии репортёра».
10 сентября сержант Уильям Тик (William Thicke) арестовал по подозрению местного сапожника Джона Пайзера (John Pizer), 38-летнего польского еврея, действительно известного в округе под прозвищем «Кожаный Фартук» и ранее замеченного в угрозах ножом уличным проституткам, а также привлекавшегося к суду за непристойное нападение (indecent assault, 4 августа 1888 года).
Прямых улик против Пайзера не было; после того как полиция подтвердила его алиби на ночи убийств и Николс, и Чепмен, он был освобождён 11 сентября и на дознании публично выступил как свидетель, чтобы очистить своё имя.
Впоследствии он получил денежную компенсацию от газеты, опубликовавшей материалы, огульно называвшие его убийцей.
Помимо Пайзера, полиция задерживала и допрашивала (а затем отпускала за отсутствием улик) ряд других лиц:
— судового кока Уильяма Генри Пиггота (William Henry Piggott, задержан 9 сентября);
— швейцарского мясника Джейкоба Изеншмида (Jacob Isenschmid, задержан 13 сентября — соответствовал описанию свидетельницы, видевшей окровавленного мужчину утром 8 сентября, имел заметную внешность и историю психического заболевания);
— немецкого парикмахера Чарльза Людвига (Charles Ludwig, задержан 18 сентября за нападение с ножом на прохожего).
Оба последних были окончательно сняты с подозрений, поскольку следующие убийства серии («двойное убийство» — Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоус, 30 сентября 1888 года) произошли, пока оба находились под стражей; Изеншмид позднее был помещён в психиатрическую лечебницу.
Также в качестве возможных подозреваемых в полицейских документах и газетах фигурировали Фридрих Шумахер (Friedrich Schumacher), Эдвард Маккенна (Edward McKenna), Освальд Пакридж (Oswald Puckridge) и Джон Сандерс (John Sanders) — подтверждающих улик ни против кого из них не обнаружено.
Часть конверта с печатью Сассекского полка первоначально навела следствие на Эдварда Стэнли («Пенсионера»), однако его алиби (служба в милиции в Госпорте) было быстро подтверждено, и он был исключён из числа подозреваемых.
Джон Ричардсон, обнаруживший накануне убийства, что двор дома 29 пуст, также был тщательно проверен полицией и исключён из подозреваемых — хотя, как отмечалось выше, его показания о том, срезал ли он кожу с ботинка на ступеньке, содержали расхождение между двумя версиями рассказа.
Общее руководство расследованием убийства Чепмен 15 сентября принял на себя старший инспектор Дональд Суонсон (Chief Inspector Donald Swanson) из Скотленд-Ярда (Scotland Yard); по его позднейшему отчёту, было проведено «немедленное и тщательное расследование во всех общих ночлежках» на предмет появления в них людей с кровью на руках или одежде либо при иных подозрительных обстоятельствах.
27 сентября редакция Центрального информационного агентства (Central News Agency) получила письмо «Дорогой Босс» (Dear Boss), подписанное «Джек Потрошитель» (Jack the Ripper); автор письма упоминал шутку прессы про «Кожаный Фартук» («That joke about Leather Apron gave me fits»).

Именно с этого момента прозвище «Джек Потрошитель» закрепилось в прессе, вытеснив «Кожаный Фартук» в качестве основного медийного имени убийцы.

Дознание (Инквест): пять заседаний, 10–26 сентября 1888

Официальное дознание (inquest) по делу об убийстве Энни Чепмен открылось 10 сентября 1888 года в Институте для рабочих юношей (Working Lad’s Institute) на Уайтчепел-роуд под председательством коронера графства Мидлсекс Уинна Эдвина Бакстера (Coroner Wynne Edwin Baxter) и продолжалось пять заседаний: 10, 12, 13, 19 и 26 сентября. Ниже приведены основные показания свидетелей в хронологии заседаний.

Заседание 1 (10 сентября).

Джон Дэвис подробно описал обнаружение тела и устройство дома; подтвердил, что двери никогда не запирались.
Амелия Палмер дала развёрнутые показания о жизни Энни в последние годы; отдельно уточнила, что покойная работала «не на регулярной основе» проституткой, а в основном зарабатывала вязанием и продажей мелочей, и что по пятницам ходила продавать вещи в Стратфорд.
Тимоти Донован и Джон Эванс подробно описали последние часы Энни в ночлежке.

Заседание 2 (12 сентября).

Брат Энни, Фаунтин Смит, официально опознал тело и подтвердил основные биографические сведения.
Джеймс Кент и Джеймс Грин повторили обстоятельства обнаружения тела.
Ключевую роль сыграли показания Амелии Ричардсон (об устройстве дома 29, см. раздел выше) и её сына Джона Ричардсона (о проверке замка на подвале и порезанном ботинке) — коронер и присяжные обратили особое внимание на нестыковки в его рассказе о том, где именно он сидел и заметил бы ли тело, если бы оно уже находилось во дворе.
В этот же день дал показания Джон Пайзер («Кожаный Фартук»), подробно изложивший своё алиби на ночь убийства и на ночь предыдущего убийства (Мэри Энн Николс), а сержант Уильям Тик подтвердил его личность как «Кожаного Фартука» и обстоятельства ареста.

Заседание 3 (13 сентября).

Инспектор Джозеф Чандлер дал подробные показания о месте преступления, находках во дворе и одежде погибшей.
Сержант Эдвард Бэдхем и смотритель морга Роберт Манн описали транспортировку тела; коронер выразил недовольство отсутствием надлежащего морга в Уайтчепеле.
Медсестра Сара Саймондс дала показания о несанкционированном раздевании и обмывании тела — инспектор Чандлер впоследствии отрицал, что давал на это указание, что коронер счёл серьёзным недостатком в организации дела («Он в самом деле не тот человек, которому следовало доверить это дело» — замечание коронера о смотрителе морга).
В этот же день доктор Джордж Багстер Филлипс впервые дал развёрнутые показания о состоянии тела и характере ран, но настойчиво возражал против оглашения подробностей увечий живота, называя это «крайне неразумным» для публикации; коронер отложил рассмотрение этой части показаний.

Заседание 4 (19 сентября).

Коронер, вопреки продолжавшимся возражениям доктора Филлипса, настоял — при поддержке присяжных — на оглашении полных подробностей вскрытия «в интересах правосудия»; лишь после этого были обнародованы сведения об удалении матки и других органов.
В тот же день дала показания Элиза Купер — подробно изложила свою версию ссоры.
Ключевыми стали показания миссис Элизабет Лонг о встреченной ею паре в 5:30 утра и Альберта Кэдоша об услышанных им звуках, а также Эдварда Стэнли, который на вопросы коронера и присяжных отвечал уклончиво и местами раздражённо, отрицая, что когда-либо давал Доновану указание не пускать Энни с другими мужчинами, и отказываясь подтверждать, является ли он «пенсионером» в буквальном смысле слова («Могу ли я отказаться отвечать на этот вопрос, сэр? Это не имеет отношения к делу»).
Донована вновь вызвали для очной ставки его показаний против показаний Стэнли — коронер отметил вероятную ошибку в датах со стороны Донована.
Художник (маляр) Уильям Стивенс подтвердил эпизод с конвертом на кухне ночлежки.

Заседание 5 (26 сентября, заключительное).

Новых свидетелей не вызывали.

Коронер Бакстер произнёс развёрнутое итоговое слово, в котором:
— обрисовал печальную биографию погибшей и условия жизни лондонской бедноты в ночлежках Спиталфилдса, заметив: «многое в цивилизации девятнадцатого века даёт нам мало оснований для гордости»;
— примирил противоречия в показаниях о времени убийства (по оценке доктора Филлипса — не позднее 4:30 утра; по показаниям свидетелей — около или после 5:30), предположив, что доктор мог ошибиться в оценке скорости остывания тела вследствие холодного утра и большой кровопотери, — «если показания прочих свидетелей верны, доктор Филлипс просчитался в оценке действия этих факторов»;
— подробно реконструировал вероятный ход убийства: убийца, по-видимому, схватил жертву за подбородок, пережал горло, чтобы предотвратить крик и лишить её сознания, уложил на землю и дважды рассёк горло, после чего приступил к повреждениям живота; при этом убийца хладнокровно и аккуратно разложил содержимое карманов жертвы у её ног — деталь, которую коронер счёл особенно показательной;
— указал на пропавшие кольца и извлечённую матку как на два ключевых, необъяснимых обычным грабежом факта; подчеркнул, что аккуратность разрезов и уверенное владение ножом исключают версию о неумелом преступнике — убийца, по его мнению, был «знаком с помещением для вскрытий»;
— публично сообщил о полученном им сразу после публикации медицинских подробностей сообщении от сотрудника одной из крупных медицинских школ: некий американец несколькими месяцами ранее обращался в анатомический музей с просьбой достать образцы недостающего органа (матки) за плату в 20 фунтов за экземпляр — якобы для приложения к некоему готовящемуся изданию, — предпочтительно консервированные в глицерине, а не в спирте, и предназначенные для отправки прямо в Америку; аналогичный запрос, по имеющимся сведениям, поступал и в другое подобное учреждение.
Присяжные единогласно вынесли вердикт: «умышленное убийство, совершённое неустановленным лицом или лицами» (a verdict of wilful murder against a person or persons unknown).
Позднее, 6 октября 1888 года, «Британский медицинский журнал» (The British Medical Journal) опубликовал опровержение версии Бакстера об «американце — покупателе органов»: расследование подтвердило, что запрос действительно поступал, но от вполне респектабельного иностранного врача, покинувшего Лондон ещё за полтора года до убийства, и без какого-либо намёка на связь с преступлением; сама история возникла из-за ошибочного истолкования подслушанного разговора мелким должностным лицом.
Писатель Филип Сагден позже предположил, что этим врачем мог быть Фрэнсис Тамблети.
Журнал The Lancet также отверг теорию Бакстера, назвав её «серьёзной судебной ошибкой».

Похороны и могила Энни Чепмен на кладбище Манор-Парк

Энни Чепмен была похоронена в пятницу, 14 сентября 1888 года, — по настоянию родных, в обстановке строгой секретности: о времени и месте похорон знали только полиция, гробовщик и родственники, траурные экипажи не использовались, чтобы не привлекать внимания публики.

Около 7 часов утра катафалк, предоставленный гробовщиком с Хэнбери-стрит Г. Смитом (H. Smith), забрал тело из морга на Монтегю-стрит и доставил его гробовщику Гарри Хоузу (Harry Hawes) на Хант-стрит, 19, организовавшему похороны.
В 9 часов утра гроб, изготовленный из вяза и задрапированный чёрным, был доставлен на кладбище Манор-Парк (Manor Park Cemetery) на Себерт-роуд, Форест-Гейт (Sebert Road, Forest Gate), где Энни похоронили в общей могиле № 78, участок 148 (public grave 78, square 148).
Родственники, оплатившие похороны, встретили катафалк непосредственно на кладбище. На табличке гроба значилось:
«Энни Чепмен, умерла 8 сент. 1888, в возрасте 48 лет».

Точное местоположение могилы Энни Чепмен на кладбище Манор-Парк сегодня утрачено — она была впоследствии засыпана новыми захоронениями.
В 2008 году администрация кладбища установила в этом районе памятную табличку с текстом:
«Эта табличка посвящена памяти Энни Чепмен, умершей 8 сентября 1888 года, жертвы печально известного Джека Потрошителя. Её останки покоятся в этой части кладбища» («This plaque is dedicated to the memory of Annie Chapman, died 8th September 1888, a victim of the infamous Jack the Ripper. Her remains are buried within this area»).

По архивным данным кладбища, ранее рядом с могилой также стояла табличка в раме с надписью:
«В этой части покоятся изувеченные останки Энни Чепмен, погребённой здесь, в могиле № 78, 14 сентября 1888 года».
Кладбище Манор-Парк было открыто в 1875 году (первое захоронение — Уильям Несбитт, 25 марта) и сегодня насчитывает свыше 387 000 захоронений на площади 43 акра; среди других известных погребений — кавалер креста Виктории Джон Треверс Корнуэлл (John Travers Cornwell VC, самый молодой обладатель этой награды, погибший в Ютландском сражении 1916 года в 16-летнем возрасте) и «мальчик-герой» Джон Клинтон (John Clinton), утонувший в Темзе в 1894 году, пытаясь спасти товарища; здесь же находится мемориал Мэри Орчард (Mary Orchard), няне детей принцессы Алисы.

Реакция общества на убийство Энни Чепмен и наследие

Убийство Энни Чепмен, совершённое всего через восемь дней после убийства Мэри Энн Николс и во время дознания по её делу, стало вторым в цепи «уайтчепелских убийств» (Whitechapel Murders) и резко усилило панику в Ист-Энде, а вместе с ней и давление на полицию.
Схожесть характера ранений с делом Николс — прежде всего два глубоких пореза горла слева направо с последующим вскрытием живота — заставила полицейского хирурга Филлипса сразу же связать оба преступления.

…Порезы горла, кроме того, наносятся в темноте, и тем не менее они поразительно похожи по месту и тяжести во всех случаях. Нет никаких признаков пробных порезов или неудачных ударов — Джек точно знал, что он делает.
Некоторые утверждают, что порезы горла, по крайней мере, не требовали особого мастерства, что любой мог бы сделать то, что сделал Джек.
Нет необходимости говорить о «хирургическом мастерстве», но даже аккуратно отрезать кусок от куска мяса – это то, что далеко за пределами возможностей многих мужчин; по крайней мере, без определенной практики и уверенности в себе.
Здесь же основное внимание уделяется методу убийства, который, что примечательно, оставался неизменным на протяжении всей серии убийств, начиная с Николс и заканчивая Келли.
На следствии по делу о смерти Энни Чепмен доктор Джордж Багстер Филлипс заявил:
«Горло было глубоко рассечено; разрезы на коже были рваными…
Разрезы на коже указывали на то, что они были сделаны с левой стороны шеи.
На левой стороне позвоночника были два отчетливых, ровных разреза. Они были параллельны друг другу и разделены примерно на полдюйма.
Мышечные структуры выглядели так, как будто была предпринята попытка разделить кости шеи».

«Suede and the Ripper», Don Souden

…отсутствие каких-либо звуков со стороны жертвы и общее скудное количество брызг крови убедительно свидетельствуют о том, что жертвы находились в кратковременной коме в момент перерезания горла, и это поднимает вопрос о том, как это было достигнуто.
Не хочется погружаться в мир профессиональной борьбы, и всё же очевидный ответ на вопрос о том, как Джек временно обездвиживал некоторых своих жертв, — это так называемый «удушающий приём».
На самом деле, несмотря на всю чушь, извергаемую безумными комментаторами борьбы, такая техника существует. Небольшое кратковременное давление на нужное место шеи человека остановит приток крови к мозгу и, таким образом, на время лишит человека сознания.

Демонстрация техники удушающего захвата.
Источник: «Suede and the Ripper», Don Souden (Ripperologist №104, 2009).

…это не фокус, а опасный трюк, который может иметь буквально смертельные последствия — хотя Джека такой исход вряд ли бы обеспокоил.
Тем не менее, удушающий приём действительно кажется очевидным первым шагом в игре, которую устроил Джек-потрошитель. Подойдя достаточно близко к своей жертве, чтобы иметь возможность немедленно закрыть ей рот, заглушив крик, Джек Потрошитель надавил на нужное место, чтобы лишить ее сознания, опустил ее на землю, а затем так же быстро перерезал ей горло, почти до кости, несколькими ударами. …что само по себе говорит о том, что он был опытным профессионалом, а не любителем.
И вся последовательность событий заняла бы гораздо меньше времени, чем требуется даже для того, чтобы прочитать об этом. Конечно, если именно так Потрошитель начинал свои убийства, это добавляет лишь еще один слой мастерства и профессионализма к его действиям.

«Suede and the Ripper», Don Souden

Этот аналитический вывод принадлежит современному исследователю и не является частью материалов 1888 года.

Убийство породило устойчивую версию о том, что за преступлениями стоит человек с хирургическими или анатомическими познаниями — «мясник» или «студент-медик»; современные исследователи, впрочем, относятся к этой версии скептически, указывая, что для подобных повреждений в темноте и спешке не требовалось профессиональной хирургической подготовки, а лишь практика и уверенное владение ножом.

Историю Энни Чепмен принято рассматривать не только как эпизод криминальной хроники, но и как свидетельство крайней нищеты, бесправия и уязвимости женщин викторианского Ист-Энда — обстоятельство, которое привлекло общенациональное внимание к условиям жизни в трущобах Уайтчепела и подтолкнуло дискуссию о социальных реформах.
Образ Энни Чепмен впоследствии неоднократно воплощался в кино, на телевидении и в театре — в частности, в фильмах «Этюд в терроре» (A Study in Terror, 1965), «Из ада» (From Hell, 2001) и ряде телевизионных постановок и документальных лент о деле Джека Потрошителя.