Террорист Дмитриев

Мало кто знает о том, что не про­фессиональный террорист, а 33-летний водитель военного грузовика красноармеец Савелий Дмитриев всту­пил у стен Кремля в на­стоящий бой с правительственной охраной.

6 ноября 1942 года, вооружившись обычной винтовкой, он устроил засаду посреди Красной площади и стал ждать машину Сталина. Абсо­лютно не расположенный к каким бы то ни было историческим аналогиям, полуграмотный кресть­янский сын решил вер­шить свою казнь с Лоб­ного места: так ему пока­залось удобнее.
… Итак, определив винов­ника всех своих бед, ефрей­тор 1-го зенитного полка ПВО решил лично поквитать­ся с «отцом народов». Во вре­мя одной из своих поездок к линии фронта он приобрел у вышедших из окружения сол­дат две гранаты Ф-1 и при­мерился бросить их на трибу­ну мавзолея в ходе ноябрь­ского парада. Но затем отказался от этой мысли «во из­бежание излишних жертв», как впоследствии объяснил на Лубянке.
Другой план был связан с использованием на площади Маяковского пуле­метной установки, у которой Дмитриев иногда подменял наводчика.
Потом он ждал генсека в зале Чайковского 8 марта и 1 мая на торжествен­ных собраниях, намереваясь стрелять в него с балкона. Но Сталин в зале почему-то не появлялся.
И тогда Дмитриев решил пойти на совершенно безумный с точки зрения здравого смысла поступок. 6-го ноября 1942 года он взял в казарме свою винтов­ку, 45 патронов к ней, надел шинель и отправился прями­ком к Кремлю.
Около часа дня он появил­ся на Красной площади, ми­новал ГУМ, обошел кругом храм Василия Блаженного и приблизился к Лобному ме­сту. Здесь Дмитриев заме­тил человека в штатском, которого принял за сотрудни­ка НКВД. Он невозмутимо прошагал мимо, зашел в ту­алет ГУМа, закурил и стал обдумывать план дальней­ших действий.

Когда спустя 15 минут он снова подошел к Лобному месту, человека в штатском там уже не было. Дмитриев быстро поднялся по каменным ступеням на­верх, закрыл за собой калит­ку и закрутил проволокой. Прямо перед Дмитриевым были Спасские ворота Кремля, откуда время от времени выезжали черные автомоби­ли членов правительства. Не успев набрать скорость, они проплывали в десяти метрах от него. Лучшее место для засады трудно было найти.
Спустя несколько минут к нему приблизился милицио­нер и спросил, что он тут де­лает и кем направлен? Ответ у Дмитриева был приготов­лен заранее:
«Воинский пат­руль. Направлен для усиле­ния охраны Красной площа­ди накануне праздничного ноябрьского парада».
Мили­ционер недоверчиво огля­дел широкоскулого солдата с эмблемами автомобиль­ных войск на петлицах и за­метил, что раньше никакого патруля здесь не было.
«Не могу знать», — невозмутимо ответил на это Дмитриев и отвернулся.
В последующие полтора часа с аналогичными вопро­сами к нему подходили дру­гие люди в военной и штат­ской одежде, однако Дмит­риев продолжал убедитель­но играть роль часового. У него спрашивали номер во­инской части.
«Не имею пра­ва сказать, — не моргнув глазом, отвечал он. — Это секрет».
Требовали назвать фамилию командира.
«Вот придет начальник караула — у него и спрашивайте», — упрямо твердил солдат, по-хо­зяйски расхаживая с винтов­кой по Лобному месту.
Странно, но его уверен­ный вид совершенно сбил с толку бдительных чекистов, которых всегда много во­круг Кремля. Окончательно они успокоились, когда нео­бычный часовой равнодушно проводил глазами маши­ну, в которой мимо Лобного места проехал ближайший сподвижник Сталина «все­союзный староста» Михаил Калинин.
Нервы у Дмитриева сдали в два часа тридцать минут. В этот момент из Кремля вы­ехала очередная колонна черных машин. Успев раз­глядеть в первом автомоби­ле с затемненными стекла­ми Анастаса Микояна, он резко вскинул винтовку и произвел подряд три выст­рела, целясь в лобовое стекло. К его удивлению, машина лишь на секунду, словно споткнувшись, за­медлила ход, а затем набра­ла скорость и быстро скры­лась за домами на улице Куйбышева. Зато автомоби­ли, следовавшие сзади, ос­тановились, из них бойко высыпали вооруженные лю­ди, и Красная площадь ог­ласилась громкой пальбой.
За всю послеоктябрьскую историю ничего подобного в центре Москвы не случа­лось. Это был настоящий бой — с применением двух десятков стволов и даже гранат.
Интересно, слышал ли грозные звуки Сталин, кабинет которого находился в ста метрах от места дейст­вия?
И что подумал тогда этот человек, всю жизнь бо­явшийся покушений?
Дмитриев отчаянно отст­реливался, ранил одного из чекистов и сдался только после того, как Лобное мес­то забросали гранатами.
Берия сам подписал ордер на его арест.

В последовавшие за этим дни сотрудники НКВД арестовали множе­ство людей: сослужив­цев, соседей, родствен­ников — всех, с кем Саве­лий Дмитриев когда-ли­бо общался на протяжении своей 33-летней жизни. В далеком Вос­точном Казахстане чеки­сты нашли брата Дмитри­ева, рудничного пекаря Христофора, десять лет ничегошеньки не ведав­шего о Савелии, и тут же пришили ему обвинение:
«Являлся организатором контрреволюционной по­встанческой группы на руднике Теректы».
И по­жилой мужик Христофор спустя несколько дней, повинуясь настырному костолому-следователю признался во всем.

Примерно так же выби­вались нужные показания и из других подследствен­ных по делу Савелия. Схе­ма была нехитрой: каждого арестованного просили назвать круг знакомых. Из этого круга произвольно выбирали лиц, казавших­ся подозрительными: у ко­го-то была немецкая или еврейская фамилия, у других подкачало проис­хождение. Один-два до­проса «с пристрастием» — и обезумевшие от страха люди «признавались» в чем угодно и, в свою оче­редь, называли своих дру­зей и знакомых.
Вскоре уже четыре десятка (!) следователей во главе с начальником контрраз­ведки НКВД комиссаром госбезопасности 3-го ранга Федотовым стряпа­ли дело «о контрреволю­ционном заговоре».

Трагедия состояла в том, что никакого загово­ра не существовало в природе. Дмитриев был один — это абсолютно ясно из материалов дела. Но признать столь оче­видный факт для бериев­ской охранки означало подписать себе приго­вор, поскольку согла­ситься с тем, что простой красноармеец обвел во­круг пальца всю кремлев­скую службу безопаснос­ти, — таких вещей начальство не прощало.
Потому-то, едва над Красной площадью рас­сеялся пороховой дым, едва залитого кровью, посеченного осколками гранат Дмитриева свезли в лубянские подвалы, ед­ва руководители НКВД пришли в себя, как тут же последовал недвусмыс­ленный приказ: немед­ленно выявить и обезвредить всю организацию. И закипела работа…
Но отчего этот безвест­ный солдат решился на столь явное безрассудст­во, чем сгубил и себя, и других?
Конечно, сейчас трудно судить о мотивах его поступка, хотя кое-что ясно из материалов дела.
Сибиряк Дмитриев с юных лет ощущал себя жертвой большевистского режима. Обиды росли с каждым прожитым годом.
Коммунисты вынудили его публично, через газету, отречься от родного отца: тот на старости лет стал деревенским священни­ком, что при советской власти черным пятном ло­жилось на близких родст­венников, на всю жизнь превращало их в людей третьего сорта. Подобно тысячам других — детей кулаков, купцов, попов — он предал отца, однако предательство никому не приносило счастья. Это унижение затем подсоз­нательно мучило Савелия.
Призванный в армию в конце 1930-х годов, он отли­чился в боях на Западе и был представлен к награ­де, но анкета подвела и тут — орден ему, конечно, не дали. Его исключили из комсомола и не приняли в партию, как бы подчерки­вая, что в этой стране сын священника обречен до гроба носить клеймо про­каженного.
Обиды, наслаиваясь одна на другую, точили его изнутри. В отличие от других, смирившихся, поставивших крест на собст­венной судьбе, не смев­ших ни возражать, ни раз­мышлять, он стал критиче­ски смотреть на окружав­шую его действитель­ность.
«Анализируя причи­ны отступления Красной Армии, — скажет он сле­дователю, — я пришел к выводу, что крестьянство СССР из-за политики со­ветской власти лишено собственного хозяйства, ему нечего защищать, и именно поэтому призван­ные в Красную Армию кре­стьяне сдаются в плен».
В другой раз, отвечая следователю, требовав­шему «вспомнить его ан­тисоветские разговоры», Савелий привел такое свое высказывание:
«Жизнь в СССР плохая, народ страдает, рабочие, и особенно крестьяне, голодают… Из-за неправильной политики прави­тельства страна приведе­на в нищенское состоя­ние. Народ недоволен властью, но боится об этом прямо говорить… сказал правду, значит, враг — сразу посадят».
К Дмитриеву на Лубян­ке были применены все практиковавшиеся тогда способы мучений. Несмотря на полученные во время задержания тяже­лые раны от осколков гранат, его сразу поставили «на конвейер», то есть допрашивали и днем, и ночью. Скорее всего — нещадно били, требуя назвать сообщни­ков «по шпионско-ди­версионной сети» и «рас­крыть вражеские связи».
Весной 1943 года узник Лубянки стал жаловаться на галлюцинации: по но­чам с ним якобы разгова­ривал Рузвельт и сам Гитлер будто бы вел перего­воры об его обмене на Белоруссию и Украину.
Временами он впадал в истерику — то плакал, то смеялся.
Тюремные вра­чи, рискуя навлечь гнев на свои головы, написали начальству «совершенно секретный» акт, где реко­мендовали «проведение экспериментальных проб в условиях психиатричес­кого стационара». На этой бумаге осталась ад­ресованная начальнику следственной части по особо важным делам Влодзимирскому санов­ная резолюция:
«Переве­сти Дмитриева на две не­дели в Бутырскую тюрь­му, организовать сотруд­ника и вахтенное наблю­дение».
Таким был «пси­хиатрический стационар» — в новой камере с под­садным агентом. Спустя две недели другое распо­ряжение тому же Влодзи­мирскому:
«Арестованно­го перевести обратно во внутреннюю тюрьму и до­прашивать. Организуйте известные мероприятия в пути следования и в каме­ре. Исполнение доложи­те».
Подпись неразборчи­ва, скорее всего, кто-то из замов Берии. Какие такие «известные мероприятия» — об этом можно только догадываться…
По существу допросы по делу были закончены летом 43-го. Но вот за­гадка: протокол о завершении следствия подпи­сан только 3 августа 1950 года.
В чем причина та­кой затяжки?
Где Дмит­риев находился все эти долгие семь лет?
Отчего возникла заминка в реше­нии его участи?
25 августа 1950 года со­стоялось закрытое судебное заседание военной коллегии Верховного суда СССР. Пе­ред судьями в генеральских мундирах предстал измож­денный, дряхлый старик, полуслепой, лишенный дара речи и плохо соображавший, куда его привели. Покачав головой, он отверг предъяв­ленное ему обвинение, а спу­стя час после начала заседа­ния равнодушно выслушал смертный приговор. В тот же день Дмитриев Савелий Ти­мофеевич был расстрелян.